на какой шахте началась волна забастовок рабочих 10 июля 1989 года
Политические протесты шахтеров расшатали СССР
30 лет самой массовой забастовке в стране. Как это было. Что это означало
Об авторе: Илья Георгиевич Шаблинский – доктор юридических наук, член Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека.
Выдвинутые 15 июля 1989 года на митинге в кузбасском Прокопьевске претензии к советской власти были в основном экономическими, но они быстро переросли в политические. Фото РИА Новости
10 июля 2019 года исполнилось 30 лет c начала массовых забастовок в шахтерских регионах России, Украины и Казахстана. Нынче тот мощный всплеск протестного движения, прокатившийся по стране, оказался полузабыт. Господствующие сейчас умонастроения в стране, в том числе в регионах, бывших эпицентрами бури, настолько отличаются от настроений 1989 года, что, кажется, теперь не уловить смысла той, 30-летней давности драмы.
Алексис де Токвиль говорил, что победившие революции делают непонятными и их смысл, и причины, их породившие. Волна, пришедшая тогда в столицы из шахтерских регионов, была, конечно, революцией или ее высшей точкой, если начальную точку мы усмотрим в каких-то более ранних событиях. Эта волна окончательно изменила характер политического режима, сделав ряд перемен необратимыми.
Около 9 утра 10 июля 1989 года в Междуреченске Кемеровской области на шахте имени Шевякова ночная смена во главе с горным мастером Валерием Кокориным отказалась идти в ламповую и сдавать аккумуляторы со светильниками. Потом к ним присоединились около 200 рабочих первой смены.
Ближе к вечеру горняки с шахты Шевякова послали делегации на соседние шахты: «Распадскую», имени Ленина, «Томскую», «Усинскую».
На следующий день забастовали все пять междуреченских шахт. Несколькими колоннами, примерно по 8–9 тыс. человек, бастующие двинулись к центру города, заняли главную площадь и остались там. На несколько дней и ночей.
Забастовочный комитет выдвинул ряд требований, в основном экономического характера, в частности: об оплате труда ночных смен, о расширении самостоятельности шахт в распоряжении прибылью и другие.
12–13 июля в знак поддержки междуреченцев забастовали шахты в Осинниках, Прокопьевске, Новокузнецке.
Потом Киселевск, Анжеро-Судженск, потом Ленинск-Кузнецкий и т.д. Везде бастующие занимали центральные площади и начинали бессрочный митинг. Никаких актов насилия либо покушений на собственность, связанных именно с протестными акциями, зафиксировано не было.
Именно 13 июля газеты «Правда» и «Известия» впервые с начала событий дали короткие информации о забастовках с экономическими требованиями на некоторых предприятиях Кузбасса. Решились. В программе «Время» мелькнул пятисекундный репортаж с раскаленной июльской площади маленького городка, занятой людьми в шахтерских робах.
К 17 июля в протестах приняли участие около 180 тыс. жителей Кузбасса, с шахт и горно-обогатительных фабрик, автобаз и разрезов. Работники более 200 предприятий вышли тогда на площади своих городов и поселков.
Начались забастовки на шахтах Печерского угольного бассейна, в Воркуте. Сначала на самой старой шахте «Хальмер-Ю», потом на всех остальных, включая «Воргашорскую». Воркутинские рабочие дополнили экономические требования политическими: отмена ст. 6 Конституции (о руководящей роли КПСС), прекращение поддержки «братских тоталитарных режимов», отмена цензуры в прессе и на телевидении, отмена квот для «общественных организаций» (КПСС, ВЛКСМ, профсоюзы) в депутатском корпусе и другие.
Потом забастовочная волна докатилась до Урала (до нескольких шахтерских городов), потом до Донбасса. Разница была 2–3 дня.
Первая самиздатовская газета, которую начали издавать рабочие комитеты Донецка, называлась «Шахтерская площадь». Требования донбасских шахтеров оказались вообще жестче и радикальнее.
К 19 июля количество бастующих на шахтах Донецкого угольного бассейна (расположенных как в России, так и в Украине) превысило 200 тыс. человек. Позже к Донбассу присоединились горняки объединения «Павлоградуголь» в Днепропетровске и в Червонограде, Волынская область.
В это же время остановились шахты в Караганде, в Казахстане. Мало кто вспоминает теперь, как тогдашний первый секретарь ЦК КП Казахстана Назарбаев выступал перед шахтерами. Его освистывали, но в основном слушали.
Политические требования, выдвинутые в Воркуте, стали общими требованиями.
Именно эта грозная стихия, пришедшая из рабочих регионов, изменила ситуацию в стране. Стало ясно, что политический режим и сама жизнь меняются, и это уже неостановимо. Это был конец политической монополии Компартии. Кажется, Горбачев планировал плавно перейти к некоторой конкуренции в политике, но вышло иначе – так, как вышло.
Кто-то боялся этих протестов и этих площадей, но эта революция не принесла ни крови, ни ущерба. Ах да – одно исключение. По требованию городских стачкомов в городах прекращалась торговля спиртным. Где-то водку находили в ящиках и выливали.
Теперь всего несколько соображений. Почему это произошло? Почему потом ничего подобного уже не повторялось (вынесем тут за скобки опыт Донбасса 1993 года)?
Ситуация, сложившаяся к лету 1989 года в ряде промышленных регионов России, была в значительной мере уникальна. Забастовка, возникшая 10 июля и покатившаяся по шахтерским городам, была движением разбуженных надежд, несколько лет ждавших выхода, и спонтанного протеста, не имевшего точного адреса.
Людей побудила бросить работу и выйти на улицы не столько невыносимая жизнь, сколько надежда на ее быстрое изменение к лучшему. Рабочие, в общем, тешили себя иллюзиями – да, так можно сказать. Реальное бедственное положение экономики они себе не представляли. Они заблуждались относительно быстрого выхода из кризиса, поскольку сама власть вводила рабочих в заблуждение всю их сознательную жизнь (кажется, сейчас подобных иллюзий куда меньше) – им ведь говорили, что они живут в самой передовой стране с самым передовым строем.
Но сомнения в души людей уже давно закрадывались. Зарплаты шахтеров были выше, чем у многих других категорий рабочих и служащих (от 300 до 800 рублей – да, у некоторых, у очень немногих было и 800!). Но в их краях эту зарплату уже давно трудно было отоварить. Ассортимент магазинов в сибирских городах был предельно скуден. (Он и в Подмосковье-то был не слишком богат.) К 1982–1985 годам мясо и молочные продукты просто стали дефицитом. Шахтеры жили мало. А вообще люди жили бедно, многие очень бедно. И постепенно стали это сознавать.
Привычная пропаганда по радио и телевидению давала уже обратный эффект – она стала раздражать.
Что за чувства владели этими людьми из городских низов? В основном это было бессознательное чувство ущербности и нетерпения, копившееся и тлевшее примерно с последних брежневских застойных лет, политически неоформленное и не имевшее долгое время конкретного социального адресата. Даже сама по себе смена партийных лидеров подогревала ожидание улучшений.
На смену ожиданиям пришло мощное воодушевление, достигшее пика в те июльские дни.
Оно в итоге сменилось, вероятно, разочарованием.
Революция надежд прошла.
Я вспоминаю молодых лидеров того движения, тех славных парней, которых я тогда узнал, которые готовы были рисковать и бороться.
Мой привет Михаилу Кислюку, губернатору Кузбасса, пришедшему из рабочего движения, и Александру Асланиди – лидеру забастовки в Осинниках, ставшему членом Совета Федерации первого созыва.
Светлая память Славе Голикову, председателю совета рабочих комитетов Кузбасса, Славе Шарипову, председателю рабочего комитета Киселевска.
Ничего не слышал очень давно о Толе Малыхине – лидере рабочего комитета Новокузнецка, первому выселившему со своей шахты («Есаульской») партийный комитет и потом на многотысячном митинге в Москве показывавшему табличку с надписью «Партком».
Где бы кто ни был, мы не забудем эти дни и этот великий подъем народного духа. Такое бывает редко. Но именно такие события заставляют вспомнить о чести и достоинстве нации.
Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.
Забастовки шахтёров СССР в 1989 году
Летом 1989 года в СССР в условиях проводимой в стране Перестройки поднялась волна открытого многотысячного забастовочного движения. В июле 1989 года массовые забастовки начались в шахтерских регионах — Кузбассе, Донбассе, Карагандинском бассейне.
Толчком к началу массовых забастовок послужило ухудшение обеспечения шахтерских регионов продовольственными и промышленными товарами в условиях тотального товарного дефицита, нараставшего в стране. Возмущение шахтеров накапливалось также из-за недостаточного обеспечения техники безопасности, участившейся гибели товарищей, стремлением к росту добычи угля, в то время как тонны угля лежали неотгруженными и т. д.
Прекратив работу, оставив необходимое количество работников для сохранения жизнедеятельности шахт, рабочие вышли на улицы и площади городов. Порядок поддерживался силами бастующих, образовались забастовочные комитеты. Многотысячные митинги шахтеров продолжались по многу часов. Стали появляться новые рабочие лидеры, выдвигаться кандидатуры в забастовочные комитеты.
Требования межшахтного забастовочного комитета, выработанные на шахте «Воргашорская» для предъявления прибывшей в Воркуту правительственной комиссии. Эти требования были зачитаны на многотысячном митинге 21 июля 1989 года. [2]
«ТРЕБОВАНИЯ МЕЖШАХТНОГО ЗАБАСТОВОЧНОГО КОМИТЕТА ШАХТЕРОВ ГОРОДА ВОРКУТЫ»
Просим председателя Верховного Совета ответить на основные требования шахтеров Заполярья по телевидению»
Немалую часть составляли требования политического характера, не согласующиеся с общей тематикой забастовок и заведомо не выполнимые. После большой забастовки шахтеров в 1989г., лидеры забастовки были приглашены в США, где им была оказана финансовая и материальная помощь. [3]
Местное партийное и советское руководство в большинстве случаев запаздывало с реакцией, не вступало в диалог с бастующими. Потеряв доверие к местному руководству, забастовщики обращались напрямую к высшим законодательным и исполнительным органам страны.
Шахтерские забастовки 1989 года стали одним из толчков к смене экономического и политического строя в 1991 году.
«Меня и парторга стачечники обещали вздёрнуть»
Летом 1989 года в СССР забастовали шахтерские регионы: Воркута, Донбасс, Караганда, и, конечно, Кузбасс, лидировавший по угледобыче, а значит, и числу шахтёров. Кузбасская стачка началась 11 июля 1989 года в Междуреченске. Придя на центральную городскую площадь, бастующие попросту улеглись на нее под палящим солнцем, в 40-градусную жару.
Через несколько дней центром рабочего движения в этом регионе стал Прокопьевск – третий по величине город Кузбасса. В более крупных городах, Новокузнецке и Кемерове, кроме угледобывающих предприятий существовали ещё крупные металлургические и химические производства. А Прокопьевск по сути – шахтёрский моногород. Работа остановилась на всех кузбасских шахтах, но самые массовые митинги в 89-м состоялись именно в Прокопьевске на площади Победы, где к горожанам присоединились делегации протестующих горняков из соседних городов.
Протестные акции были спровоцированы продолжающимся в стране социально-экономическим кризисом, который особенно сильно ударил по шахтёрским регионам. До крушения СССР оставалось два года. Тотальный дефицит продуктов и промтоваров, устаревшая техника и система обеспечения безопасности шахтерского труда, участившиеся несчастные случаи – все это усиливало напряженность в регионе. Кроме того, шахтеры требовали, чтобы государство не отбирало у них весь уголь, а позволило бы самим продавать часть «черного золота», чтобы благополучие предприятия зависело исключительно от работы коллектива.
Сегодня о той стачке в Кузбассе на официальном уровне вспоминать не принято. Но нам удалось найти участников тех событий. О самых крупных в советской истории шахтерских волнениях на Кузбассе вспоминают три Александра. Ныне пенсионеры, а в 89-м – председатель профкома шахты, горный мастер и журналист.
Официальные профсоюзы в 1989-м противостояли бастующим. Александр Дегтянников стал председателем профкома прокопьевской шахты «Красногорская» за год до стачки, когда ему было чуть больше тридцати. До этого 12 лет отработал под землей: горнорабочий, электрослесарь, механик очистного забоя.
– Забастовка – полный шок, и не только для меня. Никто не понимал, что это такое, кто это придумал и как себя вести. До этого на нашей шахте всё было ровно. Да, не всех устраивала зарплата. В магазинах всё было по талонам. Народ возмущался, но по определённым правилам. Началось всё из Междуреченска с шахты имени Шевякова. Потом Новокузнецк. Потом гонцы пошли в Прокопьевск – не знаю, были ли это рабочие на самом деле. Но вроде бы группа новокузнецких рабочих поехала по прокопьевским шахтам: «Вы нас поддержите, потому что жить так невозможно. Коммунисты не дают нам инициативы, не повышают зарплаты». И прокопчане начали выходить. Если не ошибаюсь, шахта «Коксовая» первой вышла, потом шахта «Центральная». Вышли и сели. А там гуляет проходчик нашей шахты Колька М. Он поговорил с ними, приезжает на шахту, и ко мне: «Саня, чего делать?» – «Коля, сядь и сиди. И ничего ты не делай». Он развернулся и на работу пошёл. У нас воспитание такое – мы же все дисциплинированные, законопослушные граждане. Для меня забастовка – непонятное явление совершенно. Потом стачечные комитеты организовали – это такой цирк. У нас на шахте был машинист углесоса, который до этого работал в школе учителем физики, но из школы его за что-то попросили. Вот его выбрали председателем стачечного комитета шахты, – рассказывает Дегтянников.
Работы на шахтах нельзя прекращать полностью. Необходимо постоянно откачивать воду, вентилировать. По словам Александра Михайловича, стачечное руководство с организацией работ не справлялось, и положение спасали только прежние руководители, контролировавшие все процессы. Присматривать за бастующими просили и военные, приезжавшие на «Красногорскую».
– Они говорили: «Так, уважаемые, чтобы никаких конфликтов с этими стачечными комитетами, инициативными группами. Пока на всё соглашайтесь, кивайте головой. Но старайтесь контролировать со стороны», – пересказывает бывший председатель профкома.
– Была вероятность, что военные начнут разгонять бастующих?
– Если бы возникла провокация – кто-то где-то стрельнул или что-то поджёг – я на сто процентов уверен, что так бы и было. Моментально!
Александр вспоминает, что на собрании, проходившем в лекционном зале «Красногорской», выслушал много несправедливого.
– Группа людей была с синими руками (с наколками. – Прим. С.Р.). Они сразу сели в кучу. Меня и парторга шахты Кочеткова стачечники обещали вздёрнуть. Рабочий Саша Г. обвинил меня в том, что мой гараж якобы забит импортной радиотехникой.
Александр Михайлович кинул ключи на стол, предложив инициативной группе заглянуть и в его квартиру. Проверяющие убедились, что председатель профкома живёт не лучше других. Через несколько дней Сашу Г. избили за навет те же горняки, которые сомневались в Дегтянникове, а после забастовки Саша Г. уволился из шахты. Именно так эта история запомнилась Александру Дегтянникову.
Несмотря на все унижения и на то, что не поддерживал саму идею стачки, Александр Михайлович каждый день ходил с ними на площадь.
– Почему, когда вас оскорбляли, вы не развернулись и не ушли?
– Нельзя. Нас собирали в горкоме: «Оскорбляют? Стойте и выслушивайте. Что бы они ни говорили, кивайте головой. Но чтобы, когда всё закончится, вы все были на своих местах». Была задача не довести до сумасбродства.
По оценке Александра Михайловича, в июле 89-го на площади Победы собиралось около 10 тысяч человек. Но он не верит, что шахтёры сами додумались до забастовки.
– Работягам как таковым и высказать-то было нечего, – убеждён Дегтянников.
По его словам, забастовку 89-го называли сидячей, но некоторые даже лежали, а иные и к бутылке прикладывались.
– Не было транспарантов с лозунгами, как в Европе. Все сидели молча, как в мультфильме «Маугли», когда Удав вышел.
По его словам, были некие подстрекатели, инсайдеры, взбунтовавшие рабочих и бесследно исчезнувшие. Александр Михайлович считает, что забастовка 89-го принесла только убытки: после нескольких дней простоя шахты далеко не сразу вышли на прежний уровень угледобычи.
Однажды Дегтянников всё-таки нарушил инструкции и сказал бастующим:
– Ребята, вы как стадо баранов. Неужели не понимаете, что это – хорошо спланированная политическая акция?
Через несколько недель после стачки на «Красногорской» состоялось собрание трудового коллектива. Дегтянникова не переизбрали председателем профкома. Он говорит, что прежних председателей «прокатили» на большинстве прокопьевских шахт. На несколько месяцев уходил из шахты на завод. Потом вернулся. Рассказывает, что по просьбе нового директора «Красногорской». И по настоянию же директора стал его заместителем. Проработал на шахте до 1994 года.
Супруга Дегтянникова Валентина Николаевна в 89-м трудилась в АБК (административно-бытовом комбинате) «Красногорской». Привозила забастовщикам на площадь горячие обеды. А основная работа – машинист стиральных машин. Во время стачки продолжала стирать шахтёрские робы.
– Рядом с вами работали сёстры, жёны, матери шахтёров. Как они относились к забастовке?
«Многие не произносили речей, но готовы были стоять до последнего»
Шахтерские акции 89-го продемонстрировали, что советские граждане, оказывается, способны на самоорганизацию и сопротивление властям. В Междуреченске, с которого и началась кузбасская забастовка, был сразу же создан независимый от власти Городской забастовочный комитет, который запретил торговлю алкоголем (исключение делали для свадеб и похорон, по письменному разрешению комитета). Были организованы народные дружины, с помощью которых был наведен порядок во всём регионе. 17 июля шахтерами был сформирован Кемеровский областной стачечный комитет, главой которого стал шахтер Юрий Рудольф, имевший за спиной лагерный опыт. Многие считают, что именно благодаря его авторитету в дни забастовки удалось добиться, чтобы преступники практически полностью прекратили свою деятельность в Прокопьевске.
С утверждением Дегтянникова, что забастовщики были инфантильными и агрессивными, категорически не согласен Александр Батанов – в июле 1989-го горный мастер прокопьевской шахты имени Калинина.
– Не просто колбасы шахтёры требовали. Неглупые люди в рабочие комитеты вошли, – подчёркивает Александр Вениаминович.
Шахтовых руководителей, не поддержавших забастовку, Батанов называет прихвостнями. Рассказывает, что горняки выдвигали требования, касающиеся всех прокопчан без исключения: закладка ТЭЦ, строительство нового водозаборника. Показывает номер прокопьевской газеты «Шахтёрская Правда» от 21 июля 1989 года, где эти и другие требования опубликованы.
Батанов сомневается, что жизнь Дегтянникова во время стачки подвергалась опасности. Во всяком случае, это не согласуется с тем, что помнит Александр Вениаминович о днях стояния на площади и о настроениях бастующих. Он видел только одного пьяного, которого сами шахтёры и сдали в милицию, чтобы рабочее движение не дискредитировал.
– Нет, страха не было. Был такой – своего рода патриотический – порыв, сплочение людей, даже в какой-то степени эйфория от того, что мы чего-то можем добиться. Правоохранительные органы отнеслись к нам лояльно. Без угроз, выламывания рук и ночных арестов.
О жестоко подавленном в 1962-м выступлении новочеркасских рабочих Александр Батанов и его коллеги узнали гораздо позже. Практически ничего достоверного не знали они в 1989-м и о современном рабочем движении на Западе. Забастовка в Прокопьевске, по словам Александра Вениаминовича, началась и проходила стихийно. Он не отрицает, что на первые роли в шахтовых стачкомах выдвинулись в том числе и имевшие тюремный опыт горняки, например, Юрий Рудольф на шахте имени Калинина, который в ходе забастовки стал председателем стачечного комитета Прокопьевска (отсидел 10 лет за убийство в драке, совершенное в молодости. – Прим. С.Р.).
– Да бог знает. По-моему, они все самовыдвиженцы. Я помню, работал в первую смену, приехал на шахту – оказывается, не работаем, забастовка. Рудольф повёл всех на площадь. Это на моей шахте. Так же и на других. Были и сидевшие, были и писаные (с татуировками. – Прим. С.Р.). После 91-го года лидеры первой забастовки на шахтах практически не появлялись.
– Получается, забастовка была отчасти акцией криминалитета?
– Ни в коем разе! Люди хотели, чтобы повысили зарплату, чтобы обеспечили товарами первой необходимости.
Батанов находился на площади Победы ежедневно с утра до вечера, а некоторые даже ночевать там оставались. Митинг в Прокопьевске продолжался круглосуточно в течение семи дней, и 20 июля было принято решение не прекратить, а лишь приостановить стачку.
– На архивных фотографиях можно увидеть ораторов с микрофонами. Кто именно выступал? О чём говорили?
– Сейчас уже забылось. Говорили много, дебаты шли серьёзные. Кто-то уже устал и хотел прекратить забастовку, кто-то, наоборот, предлагал не расходиться. Шахтёры – я не скажу, что они все до одного литературно грамотные. Многие не произносили речей, но готовы были стоять до последнего. Да вы на сегодняшние массовые стихийные движения посмотрите – в Москве или в других городах. Примерно так было и у нас в 89-м.
Александр Батанов не помнит наверняка, были ли тем летом на площади представители других профессий, но с уверенностью говорит, что бастующих горняков поддержал весь Прокопьевск.
– Не помню ни одного, кто тогда был бы против нас.
– Бастующие в 89-м выдвигали политические требования?
– Нет. Требований свержения советской власти не было. Все, в принципе, верили в эту власть.
– Насколько помню, к 89-му многие устали от перестройки, их раздражал Горбачёв.
– Может быть, что-то такое и было. Горняков разочаровало, что он к нам не приехал, а прислал Слюнькова, который, к сожалению, свою фамилия оправдал. (Николай Слюньков – член Политбюро ЦК КПСС, который летом 1989 года возглавлял правительственную комиссию, направленную в Кузбасс в связи с шахтёрской забастовкой. – Прим. С.Р.). К нам приезжал Ельцин, но это было позже.
– Раз уж вспомнили Ельцина. Вы согласны, что он пришёл к власти благодаря поддержке шахтёров?
– Если бы не шахтёры, Ельцину никогда бы не быть президентом. От них он получил основную поддержку, но оказался пьяницей и предателем, который потом опустил шахтёров ниже плинтуса. В Прокопьевск приехал Потанин, закрыл шахту «Красный углекоп», и дальше в городе целая цепочка пошла закрытий шахт. Будущие олигархи использовали шахтёрский протест в своих целях и свергли советскую власть. Они не в открытую горло драли, но как-то влияли на шахтёрские умы.
– В сегодняшнем Прокопьевске страшная безработица, недавно закрылась последняя шахта. О забастовке говорить бессмысленно, но спрошу: почему нет никаких массовых протестов?
– Вспомните истмат, диамат. Главное, что сделали нынешние власти, – уничтожили пролетариат – класс-гегемон. Уничтожили движущую силу. В 89-м на одной шахте имени Калинина было 12 тыс. рабочих, а кто сейчас будет массовое движение организовывать? Поэтому сейчас кухонные забастовки: сидим на кухнях и языками чешем.
– А как же экологические выступления против угольных разрезов в кузбасских Киселёвске и Новокузнецке?
– Это немножко другое. Почему, на мой взгляд, экологические протесты в Кузбассе не достигают ощутимого результата? Потому что, опять-таки, – это кухонный вариант.
– Почему? Люди выходят на митинги.
– Ну, сколько их там выходит. А так – вы посмотрите, что творится. Шахты закрылись, уголь добывают на разрезах. Сейчас Кузбасс – сплошная яма, лунный ландшафт. Но люди боятся протестовать, каждый держится за свою работу. Уволят с разреза – другой работы не найдёшь. Молодёжь вся в кредитах, ей надо детей кормить. И вместо рабочего класса – мелкие группки людей, которые где-то как-то работают. Выходить некому.
«Против КПСС, чиновников и директоров»
Александр Матвеев накануне событий 89-го стал главным редактором газеты Прокопьевского района «Сельская новь». Назначение на этот пост – понижение для бывшего заведующего отделом пропаганды и агитации райкома партии.
– Я – тот самый человек, который вешал лапшу на уши нашим гражданам, – смеётся Александр Сергеевич. – Но был убеждён в правоте своих взглядов, коммунистом относительно недавно перестал быть.
Матвеев был коммунистом, но не карьеристом. В конце 80-х выступал против монополии КПСС в идеологической сфере. Всегда двигался против течения, что в конечном итоге сделало невозможным его работу в каком бы то ни было официальном кузбасском СМИ. В середине нулевых ушёл из профессии, не доработав год до пенсии. Переквалифицировался в грузчика и дворника. А во время забастовки 89-го вышел на площадь Победы с красным флагом – в пику антисоветским настроениям, которые, как вспоминает Матвеев, преобладали на стачке. Впрочем, по его словам, развала СССР бастующие всё же не хотели. К тому стихийному «перформансу» Александра Сергеевича шахтёры отнеслись без агрессии, что, пусть и косвенно, свидетельствует о мирном характере тогдашнего протеста.
– Бывший председатель профкома отказывает бастовавшим в сознательности. Согласны ли вы с ним?
– Люди вышли бороться за свои права. Ситуация дошла до белого каления, и они уже не могли молчать. Другое дело, что напрасно поверили обещаниям «Землю – крестьянам, фабрики – рабочим». Думали, что так и будет. Наверное, никто не понимал тогда, к чему забастовка приведёт.
– Не было страха? Ощущения, что собравшихся жёстко разгонят и накажут?
– Абсолютно не было. Это была несогласованная акция – что по тем меркам, что по нынешним. Но милиция не собиралась никого разгонять, следила только за тем, чтобы не возникало драк. Да и сами бастующие создавали комитеты, поддерживающие дисциплину, чтобы не опорочить идею забастовки.
– Только одного подвыпившего видел.
– Почему в 89-м вышли именно шахтёры, а не нефтяники, например?
– Шахтёрские коллективы – очень большие и сплоченные. Товарищество, чувство локтя. Пожалуй, такого единения нет на заводе. Нефтяники, наверное, оказались в лучшей ситуации. Шахтёры жаловались: «Уже некоторые службы на поверхности получают больше, чем мы».
Александр Матвеев говорит, что достойные по советским меркам зарплаты шахтёров в конце 80-х не уменьшились, но перестали расти. Кроме того, в магазинах, где цены остались на прежнем уровне, было уже шаром покати. Талоны, дефицит, очереди. Цены же на рынке в несколько раз превышали магазинные. Шахтёрские забастовки во многом были предопределены кризисом плановой экономики. А самое неожиданное следствие стачек – инфляция.
Как вспоминает Александр Матвеев, вслед за шахтёрами, потребовавшими повышения зарплат, о том же попросили представители других профессий. В итоге деньги всё больше обесценивались.
– Забастовка 89-го была результативной?
– Она продемонстрировала, что рабочие что-то могут и что их нельзя доводить до крайней точки. К сожалению, сегодня власть не чувствует, что в любой момент может полыхнуть. Сейчас и не полыхнёт. Нас ещё долго продержат в чёрном теле, прежде чем мы решимся выйти на площадь. Новые профсоюзы, которые тогда образовались, давно перестали быть независимыми. Многих лидеров, выдвинувшихся на волне забастовки, просто купили. Они стали получать приличные зарплаты и говорить: «Пока я в руководстве профсоюза – никаких забастовок в Кузбассе не будет». Ну разве это профсоюзное заявление? Не знаю, как в других регионах, но в Кузбассе сейчас не вижу профсоюзов, которые бы выполняли свои функции.
– Безработица, спад производства. Кажется, ситуация в Кузбассе хуже, чем в конце 80-х. Почему нет массовых протестов?
– Гораздо хуже. Но это чувствуют не все. И, наверное, здесь, как в песне Высоцкого, – «буйных мало, вот и нету вожаков». Чтобы лидер мог возглавить уличный протест, надо, чтобы у него отсутствовало чувство самосохранения. Таких в Кузбассе пока не вижу. Кроме того – «эффект Сталина». Многолетнее пребывание у власти губернатора Тулеева – как раз проявление этого эффекта. Слишком много дрожащих, инертных, забывших о чувстве собственного достоинства. На последних для Тулеева губернаторских выборах процент проголосовавших за него спускался сверху. Мне рассказали об этом, я опубликовал цифру в Фейсбуке и написал, что если у Тулеева этого процента не будет, я съём свою шляпу. Через месяц прошли выборы, шляпу есть не пришлось.
В июле 89-го Александр Матвеев четыре раза приходил на площадь. Но только однажды – в качестве корреспондента. После 89-го стачек в Прокопьевске проходило так много, что для Александра Сергеевича они слились в одну, растянувшуюся на десять лет. С уверенностью говорит только, что в той заметке старался быть объективным и, перечитай её сегодня, ему бы не было стыдно.
– Как работалось журналистам на тех акциях?
– Очень свободно. А если бы кто-то попытался помешать журналисту – такого цензора шахтёры бы на части порвали.
– Бастующие настолько доверяли СМИ?
– Доверяли всем, кто против КПСС, чиновников и директоров, которые платят мало и мыло выдают не вовремя.
Одним из наиболее популярных изданий в регионе была газета «Шахтёрская правда». Когда началась стачка, главный редактор «Шахтёрки» Валерий Гужвенко собрал всех подчинённых: «Не знаю, что будет завтра. Может, нас всех отведут «на подвал». Кто хочет – может прямо сейчас написать заявление об уходе». Написал только один. Об этом мне рассказал по телефону тогдашний сотрудник «Шахтёрской правды» и пообещал дать интервью. В 89-м он не уволился, но теперь, накануне назначенной встречи, перезвонил и отказался общаться: «Последствия любого моего слова могут быть страшными, страшными!»
Архивные снимки для этой публикации предоставил Александр Матвеев. В середине 90-х он зашёл в редакцию «Сельской нови», в которой уже не работал, и увидел коробки с фотографиями на выброс. С позволения коллег забрал некоторые. Спустя всего несколько лет после первой кузбасской стачки о ней постарались начисто забыть.